Мастерская истории

Итоги

Совместная работа родилась из личного, индивидуального взаимодействия участников и идеи более подробно узнать о «воспоминаниях о Сталинграде» (Смотри предисловие, написанной Констанце Штолль).

Во время работы мастерской истории, при проведении проекта столкнулись друг с другом множество различных взглядов, мнений и инициатив. Соответственно и представляемые здесь записи являются довольно разнородными. Наши усилия все время ориентировались на научную точку зрения, однако оставляли достаточно пространства для того, чтобы учесть индивидуальную позицию каждого из участников. В результате этого методы работы и ее итоги явно определяются личными интересами, опытом и контактами участников. Таким образом, удалось получить значительные знания в области изучения культуры памяти в России и Германии в равной степени путем непосредственных контактов и встреч и научно обоснованных рассуждений.

Личные контакты показали, насколько по-разному можно обращаться с воспоминаниями о Сталинграде: различия есть в Германии и в России, есть они и на уровне разных поколений. Последний факт придает мужества, но и доказывает то, что по ту сторону национального мышления существует нечто общее. Так на чем основываются все эти различия и на чем – сходства?

Музейные выставки представляли собой центр тяжести, точку опоры, на которую были направлены наши вопросы и на базе которых мог возникнуть диалог. Однако диалог состоялся скорее в рамках мастерской истории, в то время как диалог между нами и музеями г. Волгограда находился в состоянии стагнации. Этот негативный опыт нашей совместной работы до сих пор не получил исчерпывающего объяснения, и остается для нас – для кого в большей, для кого в меньшей степени - поводом для раздражения. Музеи как организации, являющиеся «передатчиками», или «носителями» культуры памяти, представляют общепринятые (в обществе) мотивы и предложения по идентификации.

В Государственном музее-панораме презентация истории связана с призывом помнить о павших и приобретает признаки культа (Ср. с эссе Сандры Дальке). Повествование о войне является, кроме того, историей об освобождении от роли жертв и достижения положения победителей – кто возьмет на себе смелость дать иную интерпретацию подобной «истории успеха»?

Постоянная экспозиция в Немецко-русском музее Берлин-Карлсхорст несет посыл извлекать уроки из истории – педагогический прием, за который в послевоенной истории пришлось изрядно побороться. В обоих случаях распознается определенный императив, который в равной степени напоминает о необходимости помнить.

Однако тем самым мы снова пришли к упрощенной, частично дихотомичной схеме. При более пристальном рассмотрении стало возможным заметить, что доминирующая историческая картина принимается не без ограничений, что предложения по идентификации воспринимаются не повсеместно. Прежде всего молодое поколение начинает задавать вопросы относительно традиционной исторической картины. Как показали дискуссии вокруг роли вермахта в истории, в Германии пацифистские настроения, исходящие из уроков истории и разрушения героических образов прошлого, также не являются бесспорным, не вызывающим разногласий моментом. Но эти «отклонения» происходят как раз вне институционализованного комплекса воспоминаний, за пределами музеев. Об этом свидетельствуют существующие в Германии и России различные течения внутри молодежной культуры, группы ревизионистов, «копатели» и прочие.

Сравнение было центральной движущей силой, основным методом, применявшимся с целью сделать наглядными различия и сходства. «Эффект» такого сравнительного подхода состоит в раскрытии структур и механизмов в каждом случае особых исторических, общественных и культурных взаимосвязей. Это означает, что каждая и каждый из нас начал воспринимать себя как личность, на которую наложила отпечаток культура воспоминаний, существующая в наших собственных обществах. Работа с личными, существующими в рамках семьи воспоминаниями дала нам возможность распознать и по необходимости подвергнуть критике те из них, которые были переняты автоматически, без оценок и споров. Хотя, к примеру, истории наших семей остались болезненными темами, которые не были рассказаны в широком кругу и не выносились на открытое обсуждение, все же некоторые участники поделились такими семейными историями друг с другом. Мы наблюдали и подвергали анализу как нашу глубоко личную, так и существующую в обществе культуру памяти.

Сравнительная перспектива сделала кроме того понятным, как различное воспитание в области истории и различные способы сохранения памяти влияют на применяемые подходы и точки зрения. Мы отметили, что заметное различие в воспоминаниях русских и немцев о Сталинградской битве состояло в том, что русские участники обладали большим объемом фактических знаний, а немецкие участники гораздо больше интересовались теоретическими обоснованиями и вопросами по обсуждаемой проблематике. История самого события битвы с воспроизводимыми конкретными данными и эпизодами в памятном месте – г. Сталинграде/Волгограде имеют непосредственное отношение к повседневной жизни жителей города. Несмотря на то что некоторые, прежде всего молодые россияне считают, что живая история тускнеет, становясь частью ритуалов и официальной культуры воспоминаний, тем не менее явно чувствовалось, что потребность в сохранении истории у многих жителей города преобладает.

Немецкие участники и участницы были время от времени явно удивлены выраженным положительным отношением их коллег к патриотизму и к обязанности чтить память советских героев.

Русские участницы и участники напротив постоянно удивлялись тому, что почитание героизма солдат вермахта в Германии клеймится как попытка возрождения неонацизма.

Одновременно с этим стало ясным, что в обеих странах наблюдается сенсационный недостаток специальной дискуссии на тему «Память о войне» в широких кругах общественности. Доминирующими являются упрощенные популярные и частично научно-популярные изображения в некоторых средствах массовой информации. Пересмотр устоявшихся исторических образов «здесь и там» остается рискованным предприятием – и тем более в случае, если это грозит вылиться в конфликт между поколениями (См. также эссе Констанце Штолль).

Изучение специальных вопросов по тематике памяти/воспоминаний (Как и анализ историографии в обеих странах, концепты культур воспоминаний, социальной, культурной памяти и т.д. см. также статьи Ребекки Блуме и Ксении Средняк) способствовало пересечению содержательного уровня и «уровня связей/отношений». Например, через языковую проблематику, и в частности двояким образом: язык стал не просто практическим инструментом в обмене (мнениями) русской и немецкой групп (См. сообщение Елены Огарковой о работе мастерской истории), для содержательного уровня было важным осознать языковые различия и тонкости: «Gedächtnis» и «Erinnerung» в немецком контексте не эквивалентны пониманию слов «память» и «воспоминание» в русском (Ср. с эссе Констанце Штолль и Ксении Средняк).

Основополагающим аспектом, который на протяжении всей работы влиял на проводимое нами сравнение, был взгляд на «Сталинград» как в непосредственной близости, так и дистанцировано от данного памятного места. И это не только с географической или временной точки зрения: в России и в Волгограде сама битва имеет самостоятельное, где-то ключевое, и прежде всего прямое (не опосредованное) значение. Взаимодействие ритуалов памяти, институционализованной памяти и обычной повседневной жизни обосновывает ее вовлеченность и активное участие в оформлении социальной и культурной памяти (Ср. со статьей Ксении Средняк „Сталинград как памятное место в русской исторической науке“) При этом в равной степени проявляются и содержательные напластования в обозначении города и связанными с ним ассоциациями типа «город-герой», «обычный крупный российский город», «место памяти» и др (См. также эссе Мартина Подолака)

В Германии связь битвы с сегодняшним Волгоградом менее отчетлива. «Сталинград» – это понятие, слово-заместитель, которое обычно связывают с ужасами Второй мировой войны, но оно может также обретать в иных (идеологических) контекстах новые значения и смыслы (Ср. со статьей Ребекки Блуме „Сталинград как памятное место в немецкой исторической науке“).

В итоге Сталинград/Волгоград представляется связующим пунктом, если вообще не точкой соприкосновения, где отчетливость непосредственности переживания (на месте) становится ясной, очевидной.

В эссе, статьях и отчетах всех участников на передний план выходит отношение к рассказам о событиях прошлого, исходящее из непосредственного, личного опыта. Словоупотребление и разговор по поводу памяти о войне, а также понятия, которыми можно обозначить переживания и описать места, которых касаются воспоминания, подвергаются при этом обстоятельной критике на основании собственного опыта, приобретенного в мастерской истории. Так, пережитые события и встречи в Волгограде, Берлине и Россошке становятся определяющим фоном для работы с историей и памятью о войне. Таким образом могут подниматься и становиться предметом дискуссии открытые вопросы – например, о проблематике примирения (См. также эссе Петера Буковски.). Мы ознакомились с национальными и поколенческими границами, и частично преодолели их.

Во время совместной работы проявились некоторые различия в способе воспоминаний; мы использовали общие дискуссии для обмена мнениями и постепенного медленного сближения различных позиций. Опыт сопоставления собственной точки зрения на историю с другим взглядом показал нам, как ценны и важны открытость, умение оперировать аргументами и способность принимать и допускать различные мнения и суждения для мирного диалога между нами.