Серый январский день, послеобеденное время, деревня в Саксонии-Ангальт. Я открываю зеленую калитку в больших воротах дома моей двоюродной бабушки Эрики*. Под ногами, на вымощенной булыжником дорожке, ведущей к истертой каменной лестнице, врассыпную разбегаются худые котята. Через старые двойные рамы маленького окошка слышны звуки телевизора. Я звоню и слышу, как Эрика подходит к двери.

Она варит кофе, я вхожу в гостиную, где меня охватывает тепло выложенной изразцами печки. На столе лежат лупа для чтения, газетные статьи и пульт дистанционного управления от телевизора. Со стены на меня смотрят разные фотографии. На них изображены похожие друг на друга мои бабушка и двоюродная бабушка Эрика. Они еще молоды, у обеих светло-русые тугие косы, смеясь они искоса смотрят в объектив фотоаппарата. Кроме того, на стенах висят разные черно-белые фотографии 40-ых годов, пара ландшафтных картин, первый локон с головы Эрики. На одной из фотографий рядом с окном изображен мой прадедушка в твидовом пиджаке, моя прабабушка с легкой улыбкой смотрит со стены на посетителя. В шкафу для посуды стоят разные старые книги. Эта небольшая выставка семейной истории дополняется собранием современных вещей и аппаратов для здоровья. Наряду с относительно большим телевизором к ним можно отнести электрический теплосберегающий коврик для кресла и странно выглядящий стул к письменному столу, который сконструирован из пружины и поверхности для сидения в форме  шара.

Эрика заходит с посудой для кофе, я устанавливаю камеру. Эрика садится перед фотографиями, на которых изображены она и ее сестра в молодости. Возможно, они были сделаны еще во время войны. На одной фотографии Эрике лет шестнадцать. Она делает вступление для рассказа на камеру и объясняет, почему сегодня она будет рассказывать о Германе Шмидте*. Ранее мы договорились, что Эрика побеседует со своим другом и мне об этом расскажет. Я не хотела расспрашивать его сама, так как я с ним не знакома и поэтому сомневалась, будет ли он рассказывать о своих воспоминаниях.

Эрика рассказывает, что Шмидт три года воевал в России. Он лишь потому выбрался из Сталинграда, что был ранен. Эрика подчеркивает, что это было внутреннее ранение, подробнее об этом она не знает. Внутреннее ранение. Она повторяет слова несколько раз, как будто в них есть символический смысл. Но, к сожалению, вскоре рассказ заканчивается. Герман Шмидт сказал ей, что он не хочет говорить о своих воспоминаниях, написано ведь немало книг об этом. Единственное, что он еще сказал, это то, что населению Сталинграда тогда приходилось намного хуже, чем солдатам.

Сам он после своего выздоровления отправился в Италию. После окончания войны Шмидт пешком через Альпы вернулся в Германию. Эрика впечатлена.

Шмидт не хотел бы говорить о том, что он пережил, и это понятно. Его воспоминания, наверняка, болезненны. И все-таки рассказ – это не то же самое, что можно прочитать в книге. Вполне возможно, что своим близким он рассказывал о пережитом. Вероятно, что существуют вещи, о которых он никому не рассказывал. Об этих умалчиваемых деталях не прочитаешь ни в одной книге.

Рассказ Эрики постепенно уходит от нашей темы. Теперь речь идет о деде Шмидта, Кукуке Платтенберге*. Он был таким же пессимистом, как и его внук. И немного чудаковатый. Эрика рассказывает несколько историй на нижненемецком диалекте равнинной местности у Магдебурга. Отвечая на вопрос о фермерском хозяйстве Шмидта, она начинает говорить о своей собственной семье, потом рассказ переходит к сестре Германа и ее работе у одной старой женщины в послевоенные годы. В рассказе также упоминается мать Шмидта. Отношения и связи в таком маленьком селе тесно переплетаются. Рассказ затрагивает целое переплетение дружеских и родственных отношений. Для Шмидта тоже есть место в этом сплетении.

Плавно к рассказу Эрики присоединяются ее воспоминания о ее поездке автостопом на Запад, о нидерландском водителе грузовика, который за рулем грыз орехи, о переходе границы в Мариенборне. При переходе границы Эрика пару раз обманывала служащих.

Жизнь в деревне была лишь отчасти связана с войной. В рассказах Эрики не обозначен четко конец войны. Все просто продолжается. Линия рассказа переходит от военного времени к Германской Демократической Республике. Голода на деревне практически не испытывали.

Один вопрос возвращает разговор к Сталинградской битве. Что вы знали о Сталинграде? Ответ: Польша была просто прогулкой. Прогулкой? Вообще-то ее отец всегда говорил, что войну нам не выиграть. Потом, глубоко в России, следуют первые поражения, Сталинград. Сначала прогулка по Польше, затем картина в глубине России. Обе линии в ее рассказе имеют мало общего с происходившим тогда. Скорее всего, это был такой способ говорить о событиях. Я вспоминаю рассказ моего деда о том месиве осенью под Москвой, в котором застревали танки. Это было даже хуже зимы.

К теме о Сталинградской битве Эрика вспоминает еще изображение Мадонны из котла окружения. Ее нарисовал один пастор, который в 1942 году под Сталинградом отмечал Рождество вместе с солдатами. Эрика повторяет высказывание Шмидта, что жителям города тогда приходилось намного хуже, чем солдатам. Вспоминая Сталинград, она думает об этом рисунке как об иллюстрации и символе тех событий. Эта картина является составной частью немецкой памяти о Сталинграде. Какой взгляд на битву она иллюстрирует? Для начала – страдания солдат. Но, как кажется, еще и страдания жителей Сталинграда, на что указывают непосредственные ассоциации Эрики. Рисунок объединяет две эти группы. Кажется, он придает ужасам войны конкретное лицо. Простые люди оказываются жертвами большой политики. Кроме того, Эрика связывает с этим и празднование Рождества в таких ужасных условиях. Сама идея, отмечать в такой ситуации Рождество, подчеркивает человеческие потребности солдат. Люди, которые хотят праздновать Рождество, не могут быть безликими солдатами. Тем самым проявляется бессмысленность битвы. Рисунок пастора многое объяснил в немецком обществе. Он воплощает собой память об ужасах Сталинграда. На нем изображена скорбящая женщина, символ печали, скорби о погибших. Теме вины немецких солдат практически не отводится места на этой картине.

Я спрашиваю Эрику, когда она сама стала думать, что война проиграна. Победить или проиграть. Как будто бы речь идет об общественной игре. Я употребляю эти громкие слова. Она говорит, что до марта 1943 года была на принудительных работах для государства. Там же работали несколько девушек, у которых близкие были в Сталинграде. Вначале были сообщения об успехах, потом Сталинград и другие печальные известия. Под «печальными известиями» понимаются поражения. Что конкретно в этом печального? Сообщалось ли о многих погибших? То, что Эрика ранее упомянула о близких ее знакомых, указывает на этот факт. Но здесь примешиваются и личностные переживания, возможно, также с инструментализацией восприятия того времени. Это не только личные, конкретные потери, но и идентификация с Германией и потеря для «отчизны». Что являлось «печальными» известиями для одной стороны, было праздничным событием для другой. Люди усвоили мышление какой-либо стороны. Поражение немцев автоматически воспринимается как печальная новость. Все личные потери суммируются и в  совокупности образуют общие потери. Почему при этом складываются всегда только потери  нашей стороны и противопоставляются потерям «другой» стороны? Разве существует разница,  был ли погибший немцем, русским, венгром или румыном?

Эрика рассказывает о смерти ее кузины Марии* во время воздушной бомбардировки Магдебурга. История Эрики рассказана применительно к пережитому в семье. Официальные исторические данные не играют при этом практически никакой роли. В ее рассказе о конце войны за семейной катастрофой, смертью Марии, следуют воспоминания о военнопленных из концентрационного лагеря Нордхаузен, массовый расстрел в соседней деревне, в котором был задействован кто-то из Драйлебен. Паутина контактов на селе не дает остаться ему анонимным. Эрика называет его  имя. Эрика описывает свой ужас при виде заключенных, свой разговор с одним обессиленным мужчиной в кухне, неверие в то, что она видела. Это было для нее первым соприкосновением с преступлениями национал-социалистского государства, в которые раньше она не хотела верить. После этого были колонны с беженцами, нежданные встречи, знакомые лица в этих колоннах. Торговцы-менялы, которые приходили из городов в деревни, чтобы заполучить что-нибудь съестное. Из этого получились интересные контакты.

Рассказ Эрики невозможно прервать. В отличие от Германа Шмидта она рассказывает. Некоторые воспоминания также причиняют боль. Это по ней видно. Взгляд обращен внутрь, в себя, как будто она там видит картины воспоминаний. Она неохотно дает себя перебивать. Ее рассказ представляет события из перспективы относительно защищенной жизни женщины в маленькой деревушке равнинной местности. Сталинград – это отдаленная форма без конкретного содержания, потому что у нее нет близких членов семьи, которые там воевали. Поэтому в ее рассказах заметна официальная линия событий, которая, кажется, заимствована из хроники событий того времени. Также в ее рассказ примешиваются объяснительные мотивы послевоенного времени, как например символизация страданий простого солдата, жертвы большой политики. Эрика связывает со Сталинградской битвой страдания солдат, поражение и потери ее подруг. Однако для ее личных воспоминаний битва практически не играет какой-либо роли. Она предстает как одно из многочисленных военных событий, которые происходили далеко, в «глубине» России.